В очередном номере газеты «Шадринские епархиальные ведомости» за октябрь 2026 г. на стр. 1 помещён рисунок архимандрита Антонина (Капустина) декабря 1843 г. «Храм Спаса Преображения в Батурине, построенный прадедом о. Антонина (Капустина) священником Василием Капустиным».
На стр. 6 и 7 в разделе «выдающиеся личности Шадринской епархии» помещена первая часть пространного жизнеописания архимандрита Антонина (Капустина), составленного председателем Комиссии по канонизации святых Шадринской епархии игуменом Варнавой (Аверьяновым):
«Архимандрит Антонин происходил из священнического рода Капустиных, обосновавшегося в с. Батурино Шадринского уезда сначала Тобольской, а затем – Пермской губернии в середине XVIII в. Прадед о. Антонина Василий Трофимович Капустин был первым священником первоначальной деревянной Батуринской церкви в честь Преображения Господня. В этом же храме служили священниками дед о. Антонина Леонтий и отец Иоанн. Родители о. Антонина – иерей Иоанн Леонтьевич и матушка Мария Григорьевна – представляют пример доброго христианского благочестия.
О. Иоанна Капустина справедливо можно назвать типичным представителем русского духовенства, приходским сельским пастырем, молитвенником и тружеником, разделявшим со своей паствой скорби и заботы.
Любимому «тятеньке» о. Антонин напишет эпитафию:
«Умнее был многих ученых известных,
Хотя и не знал, им известных наук.
Обилен был духом он благосоветным
И всем был потребен и честен и мил,
Сам Царь наш державный крестом кабинетным
Заслуги нелестныя старца почтил.
Детей воспитал на служение Богу,
По свету рассеявши вблизь их и вдаль.
Изведал и нужду и скорбь и тревогу…
И дни дорогие присекла печаль».
Большое влияние на воспитание о. Антонина оказала его мать. Предлагаемые Марией Григорьевной в письмах советы своему сыну раскрывают ее деятельную молитвенную практику и сердечную память о Боге. О благочестии своей матери на страницах дневника Андрей Капустин пишет, что она, даже будучи именинницей, «постилась, ради своего понедельничества» (подобно монашествующим соблюдала пост в понедельник).
Дядя, епископ Иона (в миру – Ипполит Леонтьевич Капустин), имя которого, по выражению о. Антонина, «синонимировавшее всему, что есть на свете тяжелого, упрямого и неподходящего к простому складу жизни», оказал на воспитание своего племянника наибольшее после родителей влияние. Брат о. Антонина Михаил характеризует своего дядю как «грозу былых времен для семинаристов, – инспектора сурового и хмурого, изо дня в день поровшего своих учеников. Его строгость доходила до суровости. Он вовсе не был человеком злым, а был только человеком упрямым, к тому же жестким, черствым и равнодушным ко всему, что его лично не затрагивало, – отъявленным формалистом».
Однако у епископа Ионы было много и замечательных качеств. Не каждый архимандрит имел о себе такое скромное мнение. После рукоположения в сан епископа преосвященный Иона демонстративно отказывался покровительствовать своей многочисленной родне, хотя и не порывал с ней отношений. Согласно характеристике митрополита Мануила (Лемешевского), «Преосвященный Иона был истинный монах, простой и невзыскательный. Он, приглашая кого-либо к столу, любил повторять: «У монаха вся закуска – сухари да капуста». Но, при всей своей простоте, он во всем требовал строгого порядка. Преосвященный Иона вел постоянную запись своих наблюдений за явлениями природы и выдающимися случаями человеческой жизни».
Родившись 12 августа 1817 г. в зауральской глубинке Андрей Капустин с раннего детства впитал в себя патриархальный дух благочестивой жизни простого сельского духовенства. Называя себя «сибиряком», он на протяжении всей своей жизни сохранил любовь не только к Отечеству, но и к малой родине.
Патриархальность сельского быта – одно из главных воспоминаний детства Андрея Капустина. Особый мир – сельская церковь. «Перед взором стоит, – делится уже на закате жизни о. Антонин воспоминаниями, – сельская, еще недостроенная церковь, полная народа по случаю храмового праздника Преображения Господня. Напросившийся чтец, не принадлежащий, собственно, крылосу, но имеющий на нем привилегированное место, только что окончил первый час. В крылосное окно чуть проникает свет начинающегося радостного дня. За решеткой его очерчиваются прямо на юг силуэты деревянных лавок, полных на сей раз заманчивых для детского вкуса товаров. Явление это повторялось в селе только три раза в году – два храмовых праздника и в девятую пятницу, следовательно, недаром осталось до сих пор памятным душе».
Церковность семейного уклада определялась не только формальной принадлежностью родителей к духовному сословию, но и их непоказной религиозностью. Родители, заботясь о воспитании сына, обличали зарождавшиеся его страсти. Андрей, описывая поездку с отцом, вспоминал: «Я изъявил перед тятенькой желание поесть чего-нибудь сладенького, за что и срезан был им публично, к несказанному стыду моему».
У маленького Андрея был и свой детский опыт молитвенной жизни и даже соприсутствия смерти. В зрелых летах он вспомнит «ясные звезды, как они сияли в 1825 г. ночью при переезде моем из Батурины в Камышлов к умирающему деду. Тогда еще все ждалось, что вот-вот «откроется небо» и я увижу сквозь отверстие Св. Троицу!». «Как дивный сон, – описывает это семинарист Андрей Капустин, – рисуются в памяти моей обстоятельства его (дедушки Леонтия) кончины: как он умирал в маленькой комнатке, в которой и я, полуаршинный, суетился, наряду с прочими. Как он, одетый в красную рясу лежал в зале на столе с грошами на глазах, как на панихиде перед выносом, я не мог продраться сквозь множество народу и потому какая-то сострадательная старушка подсадила меня в дверях, как отпевали его довольное число священников, как вечером полная зала народу ужнали и что-то пели и как я в тоже время плакал неутешно, разбив такую рюмку».
Забота о христианском воспитании, растворенная любовью, не могла не принести должных плодов. Уважение, искреннюю привязанность и горячую любовь к родителям о. Антонин имел с раннего детства. Вот какие чувства вызывает прощание с отцом перед отъездом на учебу: «Как теперь вижу среди базара 4-х священников и между ними смиреннейшего моего тятеньку, при взгляде на коего у меня душа замирала».
Последующие этапы жизненного пути Андрея Капустина (учеба в Далматовском духовном училище (1825-1830), Пермской (1830-1836) и Екатеринославской (1836-1839) духовных семинариях, Киевской духовной академии (1839-1843)) были во многом предопределены его принадлежностью к священническому роду. По достижении восьмилетнего возраста он, подобно другим своим сверстникам, происходившим из духовного сословия, был отправлен на учебу в размещавшееся в древней Успенской Далматовской мужской обители училище.
Трудно далось Андрею Капустину расставание с домашним уютом: «Страх-то, или тоска шлют душе непрошенную память целого ряда окон заветного дома όтчего и оставляемой на пригорке, за поилицей Солодянкой, родной семьи, пригорюнившейся и пристально смотрящей на увозимого в школу «бедного парня»».
Приоритет внешней дисциплины сознательно полагался в основание системы духовной школы того времени. Неудивительно, что для Андрея, как он сам впоследствии писал, «наука, вооруженная «лозой» и «безобедом», постоянно искала закрыть от воображения, подставляя ему, вместо светлого видения, мрачный урок, урок, и больше ничего!»
И все же не только экзекуциями остался памятен далматовский период учебы. Чуткое сердце отрока, ценившее искреннюю любовь и неподдельную дружбу, находило себе сродные души. Так, например, заменившей Андрею в Далматове маменьку, Варваре Савишне Бормотовой, урожденной Овчинниковой, он посвятит после кончины своей благодетельницы трогательные стихи:
«Любила, берегла, учила
Чужих, как собственных детей.
Добром жила, добру служила –
В высокой простоте своей.
В труде, в лишениях и горе
Умела мир хранить души…
И, так преплывши жизни море,
Покоишься теперь в тиши».
Провинциальной простотой нравов далматовская жизнь походила на домашнюю батуринскую и довольно отличалась от пермской. «Так как я, – оценивает себя о. Антонин, – в продолжение пятилетнего пребывания в Далматове, в доме и обществе крестьян, до того огрубел в обращении с другими, что даже считал смешным и нелепым благородный тон, то судьба благодетельная, по переезде моем в Пермь, поставила меня сперва в немного высший круг людей, в дом купца, где я приучался к чистоте и порядку и благородно-скромному поведению. Это было время брожения различных начал жизни – Далматовского и Пермского. Надобно было расстаться с первым и принять последнее. С современным ходом светской жизни Батурина не могла познакомить, а между тем это было для меня необходимо. И вот, по возвращении в Пермь, я попадаю в общество четырех мелких чиновников, привязанных душою и телом исключительно к государственной службе и сообщающих семейству своему тон высшего общества, сколько сами могли усвоить его и сколько те способны были принять его. Вот уже общество людей в формальном смысле благородных. В таком кругу я уже невольно должен был стыдиться своей далматовщины и вести себя аккуратнее».
Невинность и чистота души отличали Андрея от многих сверстников. «Я, – пишет Андрей о себе, – жил, ей, в таком невежестве насчет многих вещей (греховных), и в такой блаженной простоте далматовской, что всегда видел вещь только с лицевой стороны».
От этого же спокойствия совести рождались радость и веселие духа. «Я, – пишет А. Капустин, – учился с охотою и весело».
Дневниковые записи свидетельствуют о непрестанном внимании к своему душевному состоянию, духовным проблемам: «что делал от утра и до ночи – размышлять полезно и нужно».
Андрей Капустин признавал свои грехи и каялся. Вот пример покаяния: «Разве я не такая же жалостная жертва, жертва, которую приносит сердце на алтарь неуместной, презренной, подлой гордости и удивительно-непонятного, грубого, неизвинительного дурачества. Ах! ужель душа моя погибнет на этом алтаре?».
С юношеских лет он необычайно ценил дружбу. «Почему ты, – рассуждает Андрей Капустин сам с собой, – имея средства рассеивать свои огорчения в пазухе утешительного, сладостного сострадания, соучастия непритворной и не приторной дружбы, не пользуешься ими? Почему? смешной вопрос! Будто алмазные души могут расплавиться при слабом, для них нечувствительном, не при 500 градусном огне холодного участия?» «Чем бы я не заплатил тому, кто бы хоть на минуту утешил меня, облегчил бы ту несносную тяжесть, которая так злодейски задавила мою душу? Я бы заплатил ему полной, безусловной преданностью моей, привязанностию, но вся эта плата остается при мне, никто не захотел принять оной. Всякий живет и действует в собственной своей сфере, не касаясь сферы другого. Только я, дурак, играю ролю концентрического круга!»
Андрей Капустин вынужден был дважды в течение семинарского обучения оставаться «на второй год». Оба эти случая не были следствием плохой успеваемости, но оказали существенное влияние на формирование его духовного облика.
Первый случай – в Перми – описан братом, Михаилом Ивановичем Капустиным так: «Рано начавшего учиться, в первом же семинарском классе, его по малолетству начальство оставило на повторительный курс, что послужило ему на пользу: он немножко подрос, окреп и, что особенно важно, на досуге отдался литературному чтению и писательским опытам, что поощрял и в чем содействовал ему один из его добрых учителей семинарии, преподававший словесность. Вероятно, чрез него же юноша добывал себе и наших поэтов Пушкина, Лермонтова, которыми тогда зачитывались, – в семинарии тогда книги строго запретили. Он начинал уже и сам пописывать недурные для его возраста стихотворные вещицы. Увлечение светской литературой восстановило против него в семинарии кое-кого из влиятельных наставников ее, хотя значительно раздвинуло его умственный кругозор».
Непонимание со стороны наставников и даже родителей вызвало у Андрея Капустина справедливое возмущение и даже некую апологию. Он писал: «От того, что я люблю читать все новые книги, в том числе литературные, философские, богословские, особенно книги, содержащие в себе науки, или что-нибудь другое, касающееся природы, – следствия опыта, а не ума, будто уже и можно заключать, что я развратился. Тот не развратник, кто с измала (подлец) приучается фарисействовать? Только и всего, что нахватается каких-нибудь священностей, загремит ими к месту и не к месту. Ему представляется, что думать и читать что-нибудь кроме Св. книг есть и чорт знает, какое уж преступленье! Фарисей!!» Здесь уже видно то неприятие «елейного» фарисейского православия, которое впоследствии станет одним из жизненных принципов о. Антонина.
А пока, продолжая словами М. И. Капустина, «отец воображал своего сына по его светскому направлению мыслей уже стоящим на краю бездны погибели и прибег к своему родному брату архимандриту Ионе, бывшему тогда ректором Тобольской семинарии, в 1836 году получившему себе перевод на ту же должность в Екатеринославль, направить его там на путь истинный, как подобает истовому семинаристу. Со своей стороны, юноша, озлобленный на тех семинарских педагогов, которые язвительно относились к его опытам писательства, был рад случаю покинуть свою семинарию. Но родственное благорасположение дяди длилось только до приезда в Екатеринославль. Дядя был с ним взыскателен и суров более даже, чем с чужими. Двухгодичный богословский класс он усиленным трудом успел пройти в один год, мечтая, что назначение в академию падет именно на него, так как по показанным успехам имел право рассчитывать на это; но дядя, вероятно, находя, что ему еще не совсем удалось искоренить в племяннике наклонность к светскому чтению и боясь в племяннике потерять лишнего себе служителя, решительно отказал ему в отправке его в Киев в студенты академии под тем предлогом, что он в богословском классе формально находился только год, а не два, назначил из своей семинарии в студенты академии совсем другого и только тогда согласился послать его в Киев, когда тот, им назначенный, заболел и форменно отказался ехать в академию».
Последнее событие, знаменующее окончание учебы в семинарии и начало нового периода жизни, явилось для А. Капустина экзаменом, который он выдержал с честью. Ни одним словом не выразил он раздражения дяде или недоброжелательства в отношении своего товарища. Поэтому полученное в итоге направление в Киевскую духовную академию стало достойной наградой от Бога и рубежом в духовной жизни А. Капустина.
Покинув Екатеринославль, Андрей избавился от опеки дяди. Теперь он начинает самостоятельно выстраивать свою жизнь. Киевский период жизни о. Антонина (1839-1850) включает четырехлетнюю учебу в Академии, затем – оставление в академии бакалавром (1843), преподавательство, монашеский постриг и рукоположение в священный сан (1845).
Лучшее из накопленного прежде за годы учебы в семинарии не только не было утрачено, но и окрепло. Успехи А. Капустина в учебе становились все заметнее, так что окончил он Академию по разрядному списку вторым.
Любознательность А. Капустина, также, поистине, не знала границ. Детская способность найти удивительное и чудесное в окружающем мире сохранится у о. Антонина на всю жизнь. Поражает широта его интересов и дарований. Весной 1841 г. А. Капустин берет уроки живописи у приезжей знаменитости Карла Фижеля, а затем сам делится секретами мастерства со своими товарищами. Занимается литографированием, копирует иконы, пишет портреты, виды монастырей. Музыка, астрономия (и шире – естествознание), история, политика, психология – вот далеко неполный перечень интересующих его предметов.
Во время учебы в академии определяется круг научных интересов А. Капустина. Наибольших успехов Андрей достиг в любимой им гомилетике. К проповедям готовится тщательно. Сближение во время первой академической вакации с профессором П. С. Авсеневым (после принятия монашества – архимандритом Феофаном) открыло необозримые горизонты психологии. Привлекали его также история и разнообразная старина. Но при этом готов увлечься и самыми неожиданными богословскими темами. Для курсового сочинения сначала выбрал составить план христианской практики, затем – о мертвенном последовании над священником, в окончательном же варианте писал о секте скопцов. Потом едва не соблазнился предложением ректора написать общий взгляд на догматику. На публичном экзамене готовил доклад об умной молитве.
Близость лаврских, да и вообще киевских святынь настраивала душу на благочестивый лад. Андрей без напоминания не упускал случая побывать на святых местах и на службах.
В духовной жизни о. Антонину немало помогали добрые примеры наставников. Не только высокий уровень знаний, но и личное благочестие отличали большинство преподавателей КДА и насельников киевских обителей. Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова) о. Антонин уважительно называл «Дедушкой» и считал особенным благословением Божиим, что пострижен от его руки и в день его пострига. Непререкаемым авторитетом для студента академии А. Капустина был ректор КДА известный церковный вития и монахолюбец архиепископ Херсонский Иннокентий (Борисов). Другом и духовным наставником стал архимандрит Феофан (Авсенев). Общий интерес к психологии, аскетике, одинаковая духовная настроенность, а также совместные административные труды (о. Феофан был назначен инспектором академии, а о. Антонин – его помощником) сблизили эти две недюжинные личности. Посчастливилось о. Антонину на протяжении нескольких лет жизни в Киеве исповедоваться у лаврского духовника, ныне прославленного в лике преподобных, иеросхимонаха Парфения (Краснопевцева). «Ходил, – пишет А. Капустин, – на беседу к о. своему духовному, преподобнейшему Парфению, который много наговорил мне сладкого и горького», «заходили к батюшке Парфению для собеседований. О, раб Божий!.. как хорошо слушать тебя! Если б также легко было и делать по словам твоим!». Известно о встречах о. Антонина во время его путешествий в Москву с оптинскими старцами Моисеем и Макарием. Вероятно, он также был знаком еще с одним ныне прославленным преподобным и Христа ради юродивым лаврским иеросхимонахом Феофилом (Горенковским). Однокашниками о. Антонина по академии были святитель Феофан Затворник и известный церковный историк митрополит Макарий (Булгаков)».
